Александр Пушкин переживал за всех, принявших участие в за­говоре, но прежде всего за своих близких лицейских друзей Участники восстания для него и светские знакомые, и близкие друзья, и друзья детства Поэтому трагедия Пущина и Кюхельбекера была воспринята им с особой болью и остротой. Арест двух близких друзей разрушал особый мир детства и юности, где все было достаточно спокойно и благополучно. «Ты ни в чем не замешан, это правда», - писал ему из столицы В. А. Жуковский. «Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством.

. Не просись в Петербург.

Еще не время». После 14 декабря все лицейские годовщины и события для Пуш­кина неразрывно связаны с событиями на Сенатской площади.

Мысли о друзьях, с которыми никогда уже не суждено встретиться, не остав­ляли его никогда, до последних дней.

«Повешенные повешены, но ка­торга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна», - напишет он в августе 1826 г. П. А. Вяземскому, и с тех пор до самых последних дней будет ощущать сосланных в Сибирь своими братьями. Прошлое будет оживать все время. Память о декабристах, друзьях молодости никогда не стиралась, будет то и дело проступать в событиях внешних.

Случайная встреча на маленькой почтовой станции Залазы с Кюхельбекером, отправляемым в Сибирь. Очень лаконичная, сжатая запись Пушкина, но даже в такой короткой записи чувствуется скрытое волнение: « Мы пристально смотрим друг на друга, - и я уз­наю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили, фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательст­вом - я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно... » «Бог помощь вам, друзья мои, И в счастье, и в житейском горе, В стране чужой, в пустынном море И в темных пропастях земли!

»